Дорогой Успенский!
Письмо это — гораздо проще и гораздо печальней ((Предыдущее письмо Натальи Леонидовны Трауберг ко мне (от 25.08.1998) было посвящено переводам. Оно опубликовано в “Неприкосновенном запасе” №3 за 1999 г. – Прим. У.)). Пора поговорить о мемуарах. Мы с Вами столько видели, что простодушные люди спрашивают, почему мы их не пишем. Не знаю, почему не пишете Вы ((В послесловии публикатора будет сообщен аргумент против писания мемуаров, принадлежащий М.С.Волошиной. Но мне как раз казалось, что я сам не избежал этого греха, поскольку опубликовал воспоминания об Андрее Николаевиче Колмогорове (в сб. “Колмогоров в воспоминаниях”, М.: Физматлит, 1993), о Юрии Михайловиче Лотмане (в первом “Лотмановском сборнике”, М.: ИЦ-Гарант, 1995), о Викторе Юльевиче Розенцвейгере (в “Wiener Slavisischer Almanach”. 1992. №3). Поэтому заявление автора письма, хорошо знакомой с названными публикациями, о том, что я не пишу мемуаров, меня несколько удивило. Как оказалось, однако, Наталья Леонидовна считает, что публикации эти суть не мемуары, а нечто другое; спасибо ей за это. – Прим. У.)), а своими сомнениями поделюсь.
Начнем с того, что память очень подводит. Кто попроще душой, пишет запросто прямую речь, иногда оговаривая это («у меня, знаете, стенографическая память»). Кто повредней, их обличает. Но и без диалогов сколько всего смещается! Я много лет видела сон, что иду со Смоленского бульвара на Гоголевский по зеленому склону, и честно считала, что так переплавилось воспоминание о том, как летом 1945 года я ходила из дома, где я гостила ((На постоянное жительство в Москву, где и находятся оба бульвара, Н.Трауберг переехала (из Ленинграда) 12 мая 1953 г. – Прим. У.)), к жене Эйзенштейна, чтобы с ним встретиться. Видела и считала, пока один киновед мне не сказал, что тем летом Сергей Михайлович был с женой в ссоре (как Вы знаете, брак был странный, жили они отдельно) и у нее не бывал. Вероятно, я ездила к нему на Потылиху, там действительно зеленые склоны ((Автор письма правильно помнит, что на пути от Смоленского бульвара к Гоголевскому вообще нет зеленых склонов. Однако замечательно, что этот простой географический факт явно произвел в сознании автора меньшее возмущение, чем нюансы биографии великого кинематографиста. В назидание Наталье Леонидовне, судьбой ей было назначено жить с лета 1992 г. в доме, расположенном между названными бульварами. – Прим. У.)), но памяти больше не верю.
Такие странности вводят в заблуждение простодушного читателя, который ждет от мемуаров каких-то сведений, но все это ерунда, пока не вмешалось «дикое слово» ((То есть слово “я”. См. стихотворение В.Ф.Ходасевича “Перед зеркалом”; оно начинается так: “Я, я, я. Что за дикое слово!” – Прим. У.)). Тогда возникают привычные вывихи, тоже — попроще и повредней.
О самом простом рассказал мудрая Тэффи. Одна дама пришла с похорон и села за дневник. Написала она, что NN делал ей какие-то комплименты, ММ — такие-то, а покойник, человек знаменитый — такие-то (конечно, при жизни). Избежать этого можно, но избегают так редко, что задумаешься.
Но и эта чепуха, даже трогательная (вот как одинока бедная дама!), перед особым случаем, который чаще бывает почему-то у мужчин. Именно он, автор, наводит всюду порядок, спасает любую ситуацию, а потом другие персонажи тех же мемуаров говорят для верности, какой он замечательный. Что уж там, и это трогательно, не от хорошей жизни делается; правда, тогда надо жалеть любого, самого патологического эгоиста — и ведь надо, но нелегко.
Однако и это чепуха, пока автор занят собой. Здесь мы подходим к самому опасному. Как в жизни недолюбленный человек легко превращается в крошку Цахеса, так и в мемуарах может всех перекусать. Самые наивные чешут прямо: вышел NN в фойе и умер, вот она, Божья кара! (сама читала). Бывает и хуже: умирал мучительно, издевались в лагере и т. п. Видимо, эти варианты больше свойственны церковным людям, да и не самым умным. А вот кто угодно может просто описать своих знакомых с полной беспощадностью.
Вы скажете: должен же кто-то обличать злодеев — но Вы как раз не скажете. Скажут скорее церковные (ведь у них ((Не у христиан, а у тех, кто так удачно изображен в Мтф. 23 Конечно, есть они во всех конфессиях. – Прим. Т.)) осталось что-то вроде идеологии), хотя могли бы знать, что «Мне отмщение», злорадство — большой грех, а человек многослоен.
Пойдем дальше. Бывают и не такие резкие формы, но если писать то, что видишь (даже если видишь немало), люди получаются, в лучшем случае, довольно смешные. Все мы смешны и все слабы, но не все готовы себя такими увидеть. Сколько человек делает, чтобы это скрыть! Зачем же разоблачать его? Золотое правило ((Известное золотое правило этики: “Не делай другому того, чего не хочешь себе”. – Прим. У.)), как известно, работает лишь в одну сторону; если сам ты и готов, выводов отсюда делать не стоит.
Если же обойти смешные стороны и слабости, получится грузинский тост, что хорошо для семейных мемуаров, но все же фантастично. Конечно, кому-то удается пройти между Сциллой и Харибдой, но я гораздо злее, во всяком случае — умом. Мучают меня мемуары, которые я написать могла бы.
Прошибли меня слова из полумемуаров Владимира Илюшенко в «Континенте» за этот год ((Имеется в виду повесть Владимира Илюшенко “Попытка философии, или Комментарий к “Чжуан-цзы” в рассказах и воспоминаниях, опубликованная в 1998 г. в журнале “Континент”, № 95. Приводимая далее цитата взята из 9-й главы повести. – Прим. У.)). Описывает он исключительно подлых мымр, одна из которых к тому же довела до тюрьмы, бросила и обобрала его дядю. А потом заключает так: «Все, что я нагородил здесь, вряд ли есть истина, ибо Истина неописуема и неизреченна. Мне жаль и Риту, и Шварце Маус, и тетю Муху, и даже в особенности тетю Муху, потому что я помню ее страдальческие глаза <…>. <…> Мне жаль Нику, которую зачем-то прозвали Шварце Маус <…>. Мне жаль их всех <…>».
Что ж, вообще не писать? или не писать, если не можешь вот так усомниться и всех пожалеть? Не знаю — и не пишу.
Ваша Т.
P. S. Естественно, сегодня же позвонила приятельница и ахает: «В „Независимой“ статья: Найман написал тако-ое!» Она имела в виду статью ленинградского критика Виктора Топорова. Мы знаем, что бывает с теми, кто поднял, и я представила себе, как бедный Анатолий Генрихович гибнет от меча. Когда-то меня поразил тон (да и смысл) его проходной фразы обо мне — но я сказала ему, и он просил прощения. Но ведь то, что он пишет о других, читать тяжелее.
Послесловие публикатора
Имевшиеся в письме подстрочные примечания его автора помечены так: «Прим. Т.». Подстрочные примечания публикатора помечены так: «Прим. У.».
В своем письме Н. Трауберг выдвигает два аргумента против писания мемуаров: 1) практически неизбежные аберрации памяти мемуариста (особенно наглядно проявляющиеся в воспроизведении диалогов и вообще прямой речи) и 2) его почти неизбежная необъективность, часто приводящая либо к самовосхвалению и охаиванию других, либо же к стилю грузинского тоста. Но есть и третий, быть может, самый замечательный аргумент. Его указала мне Мария Степановна Волошина. Вот этот аргумент.
В пятидесятых годах, в Коктебеле, посетив волошинский дом и послушав захватывающие рассказы Марии Степановны о людях, бывавших в этом доме в двадцатые годы, я спросил ее, отчего же она эти свои рассказы не запишет. Ее ответ поразил меня своей неожиданностью. «Как же это можно! — сказала она. — Человек находился в гостях в моем доме, чувствовал себя совершенно свободно и позволял себе говорить откровенно. Кем же я буду, если я его слова запишу и опубликую!»
Предыдущий абзац явно относится к мемуарному жанру. Поэтому ему присущи все обсуждаемые в письме и в послесловии пороки этого жанра — в том числе и тот, который указан в самом этом абзаце.
Владимир А. Успенский, 17 января 1999 г.